ИА «НЖ» продолжает публиковать воспоминания из дневниковых записей журналиста, писателя, автора пьес, музыкальных сочинений, ученика Майры Шамсутдиновой – Хусаина Рамазанова. Часть из его личных вещей, включая 100-летнюю гармонь, изготовленную по спецзаказу в Москве, с золоченной гравировкой, а также старинные деревянные гусли хранятся в музее филармонии им. Исы Байзакова, передает @lifepvl.kz.
Не меньший интерес для понимания истории Павлодарского Прииртышья представляет и часть дошедших до наших времен рукописей Рамазанова. Их музею передала его правнучка. В своих мемуарах автор размышляет о культуре, музыке, литературе, жизни общества, нравственных ценностях. В одной из записей он делится воспоминаниям про так называемый «Дом терпимости», официально открытый в Павлодаре в 1897 году и просуществовавший до установления советской власти. К этой теме он подходит через проблемы воспитания подрастающего поколения, делится своими наблюдениями, рассказывает не только про типы, образы, судьбы обитательниц публичного дома, но и про посетителей борделя. А еще о том, на чем еще зарабатывал владелец этого сомнительного, но узаконенного тогда бизнеса.
«Для молодого поколения необходимо раскрывать не только красоты, но и причудливые черты человеческой жизни. Начинать это надо со школьной скамьи. Обычно принято от детей скрывать многие порочные стороны человека. «Увидит – разбалуется, опорочится, разложится», — говорят родители. Это неверно, у каждого индивидуума есть свое физическое моральное настроение, свое достоинство. Если так думать, то давно следовало молодежи в медицинских организациях развратиться до «шабаша». Однако этого нет. Надо воспитывать наших детей так, чтобы из них в будущем не создавать «митрофанушек», — пишет в вступительной части Хусаин Рамазанов.
Далее мы предлагаем текст воспоминаний автора без сокращений и изменений. Отметим, что так называемый «Дом терпимости», о котором пойдет речь, находился в 5-м Мещанском переулке (ныне – угол улиц Кривенко и Машхур Жусупа Копеева). Красивое резное здание сохранилось до сих пор, а несколько лет назад владельцы этого памятника деревянного зодчества провели реставрацию фасада.
В областном архиве сохранились документальные свидетельства об этом «заведении», и даже о суде над одной из его бывших «работниц».
«Мне в молодости пришлось читать и «100 новелл Боккаччо», и «Яму» Куприна. Эту литературу скрывают от молодежи, я помню, как сочинение Боккаччо барышни лет 18-20 брали и скромно прочитывали ее. Здесь пословица «запретный плод сладок» вполне оправдывает себя. И все же, как это ни скрывать, как ни опекали молодежь, чтобы не создать растления, все равно в старой капиталистической жизни разврат узаконивался, и в каждом городе насаждались десятки и сотни домов терпимости.
Словом, проституция (если ее так можно назвать) – процветала. А каких они имен не имели: «Богоугодные заведения», «Девятый монастырь», «Красные фонари», «Гостиничная улица», «Офицерское заведение», «Лавры», «Заведение девиц» и т.д. А по форме они были женские и мужские, отсюда, по-видимому, и распространилась порнография.
Солидные отцы и матери не могли даже подозревать, что их любовно воспитанные в целомудрии дети в обязательном порядке вовлекались в эти позорные ловушки. Вот вам и дилемма «Проституция и нравоучение».
В Павлодаре находилось одно из таких домов терпимости некоего дельца Ротмана. Большой крестовый дом на углу, двухэтажный, на углу красный фонарь, дом в зелёной краске. Словом, хозяйский, хороший дом. Внутри – красиво, пианино, буфет, столы, стулья, арки и окна с графинами, кругом цветы и к нему, как добавление – от 10 до 15 человек женщин, которые со вкусом одеты, раскрашены, нахально смеющиеся. Все они в возрасте от 18 до 30 лет. Каждая из них имеет свою отдельную комнату (кабину), а там кровать, занавес по-своему, также имеет скромное убранство. Помещение все же отдает запахом тела, пота… Правда, духов не жалели, но воздух не нормален, даже от части отвратителен.
Днем ставни дома закрытые, – он не работает. Там жизни нет. Женщины – усталые, полусонные, кто из них спит, некоторые слоняются без цели, а иные в утренние солнечные дни греются на солнцепеке крыльца. Иная зачнет «матом», а другая в спальном костюме без стыда задравши ноги грызет семечки.
Кажется, пропащая жизнь, забубенные головы, совершенно отсутствовавшие, потерянные люди, но и у них опять есть свои цели, вкусы и капризы. Если все это вам кажется ненормальным, то для них, — это естественно. Ведь сюда попадают не беспричинно – этими причинами они оправдываются. И если бы им заикнулись бросить какой-либо упрек – они бы вас заставили расплакаться.
Вот девушка М. – ее изнасиловали, не стало жизни в деревне, куда идти, как жить? Пошла в город, хотела поступить на работу, а тут вдруг вербовщики, они порассказали о приятной жизни проституции, о выгодах, о спокойствии и независимости.
Девушка Б. – эту просто социальное неустройство вынудило идти на продажу своего тела. Давила нищета… Семья большая, на работу не принимают. Не везёт в жизни – хоть умирай. Что делать? А тут подвернулись охотники тела, обещали содержать, помочь, словом, взяли на обман… Мало ли их, причин в человеческой жизни, некоторые действительно оправдываются, окупаются, а некоторые нет. Одну из них – бросил, другая сама бросила мужа, другой жить надо было, а меньшинству из них нужны были чувства – они сознательно шли на разврат.
Не будет ошибкой, что 98% из них – представители нашей захудалой, бедной, специально убогой деревни.
Глупо думать, что «проститутка» ко всем относилась равнодушно или безразлично. Если существовала цель наживы, существования, то это выливалось только безысходностью, беспутьем. В основном и они могли проявлять и проявляли материнские чувства. Я знаю две проститутки, одна русская, другая – татарка, которые именно полюбили добрых людей, бросили заведение. И вышли за них, в замужество. Жили они семейно хорошо…
…Вечер. К заведению Ротмана подъезжают извозчики, кареты, тележки, брички, некоторые посетители пешком, а некоторые подвыпившие, здесь вы увидите и отца с сыном (это уже чересчур). Штатские, учителя, интеллигенция, мужики, хозяева и приказчики, офицеры, рабочие и т.п. Всех национальностей, возрасты их от 18 до 60 лет.
На парадном крыльце топот входящих. А внутри свет, дым курева, пианино и танцы, раздается смех, разговоры и песни. За каждым столиком 2-3 посетителя (в такие места одиночки не ходят – неудобно, по-видимому, стыдно). На столе стаканы, закуска, водка и пиво. Не всякий имеет деньги, а некоторые экономят, вот к ним-то подсядет Тата, да еще в обнимку на колени, и просит, чтобы угостил ее лимонадом, шоколадом, яблоками, а иных и коньяком. Куда денешься, попал в такую среду, так раскошелься, иначе стыда не оберешься.
Вот здесь и начинается пропасть, пропускают за ночь сотни, тысячи, а над винными парами часть денег переходит незаметно и в чулки Глаши. Музыка, танцы кончатся – это было только средством призыва, сбора… И музыкант остается не в накладе, у него и деньги, и выпивка, он тоже из своих… (не знаю, пойдет ли добропорядочный музыкант в эту трущобу?).
Начинается оклад, опутывание клиентов. Правда, здесь говорить о чести и совести – не место. Здесь облава на мужчин, здесь включается доход, выгода… Здесь проценты зарабатывают, кто больше из девушек даст доходу хозяину, буфету… Такие здесь в почёте… Таких считают сердцеедками… Очаровательницами… Ну, а на этом пути все позволительно, и постыдные выкрутасы, и соблазн тела, и нагие выходки…
Чего ещё больше надо мужчинам? Ну и пошла гулять душа. Старик, берендей, глотает слюни:
— Сынок! — вопрошает он. – Видишь раздолье…
Сынок, детина лет 20 улыбается.
— Ну что ж сынок, ты молод, начинай. А я уж себе, вот эту …
Он по себе выбрал, ему лет под 60, а ей 30.
— Отец, наливай! – нежится она (и в душе, наверное, черти воют). Наливай… Наливай…
Бесшабашное раздолье, но вертеться, крутиться и пить она не хочет, надоело ей все это, да еще со стариком… Но материальная потребность просит, душит, как бы старого хряща наказать, вытянуть побольше денег, привести его в невменяемое состояние, а потом вхолостую оставить его на кровати спящим, и искать следующих охотников.
Она содрогается, как все это противно, а там вот, вдали, на другом столе сидят офицеры. У них лоск, напыщенность, военная выправка. Эти сидят и рассуждают о событиях в полку, о мордобитии солдат. Словом, разговоры интеллигентного характера:
— Господин поручик, — говорит из них один. – Ведь я — Получил из дома письмо, жена скучает, сегодня написал, чтобы она приехала.
— Интересно. Вот в такой момент и сюда бы, — смеется другой.
— Скандала не оберемся…. Впрочем, чего мы скучаем. А ну-ка, красавица, сюда, составьте с нами компанию.
Компания пьет… смеется… шутит… Может быть, это полковник деньги прожигает, а завтра, как обычно, будут стреляться…
…Я помню, как они осторожно обращались со мной, может быть, они учитывали мою молодость, незапятнанность, мне тогда было лет 13, но обращались очень ласково, корректно, с достоинством. Меня это удивляло. Вчера еще она была фурией, дьяволицей, а сегодня обычная разумная женщина… Как мог измениться человек?
Я жил на квартире родственника. Мы часто ходили в этот дом. Почему-то родственник водил меня к ним. Он безобидно шутил с девушками, а я сидел… Все это происходило как бы обычно, безвинно. Уроков разврата я у них брать не мог, да они и не показывали этого вида, они были для меня как и все обычные люди.
Ночами напролет они зарабатывали. «Бланшили», как говорится, вовсю. Покупали тела женщин дешево, больше пропивалось. Все же холостяков было меньше, чем клиентов-женатиков. Эти ничем не гнушались: он с постели жены шел в заведенье, ему, видно, нужны были острые ощущения… И он их там получал, подчас в виде сифилиса и других заболеваний. Правда, в неделю-раз женщин осматривали врачи, давали соответствующие заключенья, в месяц раз полиция проверяла их паспорта. Но все это была лишь формальность, а не забота. Судьба их была предрешена…»
